[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Нехитрая мысль. Но в нехитрых мыслях бывает разница между живыми и мёртвыми.

[НАВЫК «СЕЙСМИЧЕСКАЯ ПОСТУПЬ» ФИКСИРУЕТ УСТОЙЧИВЫЙ НИЗКОЧАСТОТНЫЙ СИГНАЛ. ИСТОЧНИК: ПОДЗЕМНЫЙ, ГЛУБИНА ОЦЕНОЧНО 200–400 МЕТРОВ. КЛАССИФИКАЦИЯ: БИОЛОГИЧЕСКИЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ ОТКРЫТЫХ ПРОСТРАНСТВ]

Спасибо, система. Ценное наблюдение. Почти такое же полезное, как совет не совать пальцы в розетку.

Вместо этого я повернул голову к Коту.

Контрабандист сидел на скамье, привалившись спиной к переборке. Гипс загипсованной руки лежал на колене, здоровая рука комкала край грязной куртки. Его не трясло, как десять минут назад, но лицо в мигающем жёлтом свете выглядело восковым, как у покойника, которому забыли закрыть глаза.

— Кот. Карту, — велел я.

Он вздрогнул. Моргнул, возвращаясь из какого-то внутреннего ада, в котором, судя по выражению лица, было тесно и жарко. Здоровая рука полезла за пазуху и вытащила сложенный пластик.

Я подвинулся, освобождая место рядом. Между скамьями стоял металлический ящик с боекомплектом, плоский, как столешница, и я смахнул с него пустую гильзу и кусок бинта, оставшийся от работы Алисы.

Кот сел рядом. Развернул карту, прижав край гипсом.

Тусклая лампа над головой гудела, заливая мятый пластик желтоватым больничным светом. Контурные линии высот, синие нитки рек, бурые пятна возвышенностей. Ручная работа, не спутниковая съёмка. Человек, который чертил эту карту, ходил этими маршрутами своими ногами и помечал повороты короткими значками, понятными только ему.

— Сколько до «Пятёрки»? — спросил я.

Кот облизнул потрескавшиеся губы. Маркер с обгрызенным колпачком появился в здоровой руке.

— По прямой, четыреста кэмэ. По корпоративной бетонке доехали бы за пять часов. — Маркер ткнулся в жирную линию, пересекавшую карту с запада на восток. — Но бетонка перекрыта. Вышки наблюдения через каждые двадцать километров, блокпосты, сканеры массы. БТР с отключённым маяком они засекут раньше, чем мы увидим первый шлагбаум. Сожгут и спишут как контрабанду.

Он замолчал, прикидывая что-то в голове. Потом маркер пополз по карте, выписывая кривую черную линию, которая петляла между отметками высот, ныряла в синие полоски рек и огибала бурые пятна, как огибают минное поле.

— По «Слепой тропе». Через болота на юг, потом предгорья, потом вдоль русла мёртвой реки до самой базы. — Маркер остановился. Кот посмотрел на меня. — Минимум трое суток. Если не застрянем.

Трое суток. В двадцатитонном бронированном термосе, набитом восемью телами, одним троодоном и запасом сухпайков, рассчитанным от силы на двое. Через территорию, которую контролировал человек, переставший быть человеком.

Весёлая арифметика.

— Критические точки? — спросил я.

Кот нагнулся ниже. Маркер обвёл три крестика, расставленных вдоль кривой маршрута с неравными промежутками.

— Первая. Станция «Оазис-2». — Кончик маркера постучал по крестику в нижней трети карты. — Заброшенная водонасосная. Корпорация поставила её лет двадцать назад для снабжения экспедиций, потом бросила. Насосы, может, ещё работают, может, нет. Но резервуар там бетонный, а бетон в местном климате не гниёт. Вода будет.

— Зачем нам вода? — спросил Дюк из-за спины. Он подошёл, наклонив голову, чтобы не задеть потолок отсека, и бинт на его рассечённой брови уже пропитался бурым.

— Затем, что радиаторы «Мамонта» жрут охлаждайку как слон из ведра, — ответил Кот, не оборачиваясь. — Дизель работает на форсаже по пересечёнке, система охлаждения горит. Часов через десять, если ехать в таком режиме, движок закипит, и мы встанем. Навсегда. И это не считая того, что фляги у нас пустые, а пить людям надо.

Дюк хмыкнул. Но не возразил.

— Вторая, — продолжил Кот. — Кладбище экскаваторов. — Маркер обвёл крестик в средней части маршрута, на стыке двух контурных линий, сжимавших проход до узкой горловины. — Ущелье. Узкое, метров двенадцать в самом широком месте. Старатели работали там лет пятнадцать назад, бросили технику, когда выработка кончилась. Экскаваторы, грейдеры, пара самосвалов. Всё ржавое, всё стоит поперёк прохода. Придётся расчищать вручную, или объезжать негде.

Двенадцать метров. «Мамонт» в ширину три с половиной. Экскаватор поперёк ущелья занимает все восемь. Итого: выходим наружу, под открытым небом, на территории, которую сканирует подземный радар, и вручную растаскиваем тонны ржавого железа, чтобы протиснуть бронированную коробку через игольное ушко.

Узкое ущелье, забитое металлоломом. Место, где двадцатитонный БТР превращается из преимущества в ловушку. Идеальная точка для засады, если кто-то знает маршрут. Если кто-то ведёт тебя.

Я ничего не сказал. Кот посмотрел на меня, и по его глазам я понял, что он думает то же самое.

— Третья. — Маркер задрожал, когда коснулся последнего крестика, ближайшего к надписи «В-5», нацарапанной в правом верхнем углу карты. — Периметр Пастыря. Мёртвая зона вокруг самой базы. Радиус… точно не знаю. Километров двадцать, может, тридцать. Кто заходил, не возвращался. Даже местные твари туда стараются не соваться.

Он замолчал. Маркер повис в воздухе над картой, и я видел, как мелко подрагивает его кончик. Не от тряски «Мамонта». От того, что стояло за словом «периметр» в голове контрабандиста, который провёл в Красной Зоне достаточно лет, чтобы бояться по-настоящему.

— Там начинается его личный ад, — тихо закончил Кот.

Я кивнул. Забрал у него маркер. Поставил жирную точку на первом крестике.

— Первая цель: «Оазис-2». Десять часов хода. — Я повернулся к отсеку. — Сухпаи распределить по порциям на трое суток. Воду пить по глотку, не чаще раза в два часа. Кто захочет пожаловаться, пусть вспомнит, что у него есть кислород.

Никто не пожаловался.

Кот свернул карту, сунул её обратно за пазуху и сполз на скамью, закрыв глаза. Через минуту его дыхание выровнялось.

Спал он или притворялся, я не знал. Но маркер так и остался зажатым в здоровой руке, как зажимают оружие люди, которые привыкли просыпаться в местах, где оружие нужно раньше, чем мысли.

Восемь часов мы провели в железном брюхе «Мамонта», которое раскачивалось, гудело, скрежетало и воняло. Каньон «Ржавая Пасть» закончился часа через три, выплюнув БТР на пологий склон, заросший папоротниками высотой с человека. Потом были овраги. Потом низкий, густой лес, ветки которого скребли по броне с визгом, от которого сводило зубы. Потом болотистая равнина, где «Мамонт» проседал по ступицы и дизель выл, вытягивая двадцать тонн из чёрной жирной грязи, которая чавкала под колёсами и не хотела отпускать.

Фид не спал. Сменить его за рулём мог только Кот, а тот с одной рабочей рукой и состоянием, близким к каталепсии, за рулём БТР был опаснее любого болота. Фид пил какую-то химию из пластиковой ампулы, которую ему передал Док через открытый люк кабины, и вёл машину молча, ровно, с упорством человека, который привык не спать дольше, чем спать.

Кондиционер «Мамонта» сдался часу на пятом. Тропическая влажность, которую вентиляция засасывала снаружи через щели, мятые уплотнители и дыры от кислоты, заполнила отсек липким тёплым туманом, от которого одежда прилипала к телу, а кожа покрывалась плёнкой пота.

Лампы гудели. Монотонно, ровно, с частотой, которая через час превращалась из фонового шума в китайскую пытку, а через четыре становилась частью тебя, как собственное сердцебиение.

Шнурок забился под скамью в самом начале поездки и пролежал там все восемь часов, свернувшись клубком и накрыв морду хвостом. Время от времени он приоткрывал один глаз, смотрел на мир с выражением существа, которое искренне жалеет, что вылупилось из яйца, и закрывал глаз обратно. Когда «Мамонт» особенно сильно качнуло на болоте, Шнурок выпустил из горла звук, похожий на сдавленное кошачье мяуканье, и когти его задних лап проскрежетали по полу, вцепляясь в рифлёный настил. Потом качка прошла. Когти разжались. Хвост снова накрыл морду.

Я бросил ему половину крекера из сухпайка. Шнурок не пошевелился. Крекер лежал в пяти сантиметрах от его носа, и троодон смотрел на него одним глазом с таким оскорблённым видом, будто я предложил ему закусить картоном. Впрочем, вкус сухпайков «РКН» от картона отличался примерно так же, как тишина от молчания.